Вернуться к алфавитному указателю
Вернуться к тематическому указателю

(Не опубл)

Товарищ Сталин и Говорухин Иван

Рассказ-воспоминание

Посвящается всем любителям Сталина…

В это утро мы с мамой не отходили от репродуктора. Черный бумажный конус, помятый и заклеенный, переживший с нами войну и эвакуацию, с хрипом исторгал траурные мелодии, время от времени прерываемые трагическим, на грани истерики, голосом Левитана:
"…пятого марта, в 9 часов 50 минут вечера…после тяжёлой болезни…перестало биться сердце соратника и гениального продолжателя…мудрого вождя и учителя…тягчайшая утрата…глубокая боль…в эти скорбные дни ещё сильнее сплотимся…"
Скорбные дни были тревожными. Первые сообщения появились ещё позавчера. И хотя говорилось о кровоизлиянии в мозг, полной уверенности в исходе не было до сегодняшнего утра - мало ли что, а вдруг вылечат, современная медицина творит чудеса.., хотя врачей посадили, но не всех же…
Однако маленькая, хрупкая надежда с каждым часом росла и крепла. А сегодня мы проснулись в совершенно новом, загадочном, влекущем своей неизвестностью и необъятностью мире - мире без товарища Сталина.
Мама плакала. И её радостные слёзы при необходимости, скажем, на следствии, было бы трудно отличить от горестных слёз миллионов советских людей, убивавшихся в этот день по товарищу Сталину в разных концах необъятной страны. Тем более что мамины слёзы на самом деле тоже были не совсем радостные. Это были слёзы по отцу, сгинувшему навсегда в одну из ночей 38-го года. По брату, погибшему под Вязьмой в 41-м. По деду, умершему от воспаления лёгких в эвакуации (ах, как нужен был сульфидин!) и оставленному нами в каменистой карагандинской степи.
Мама плакала по нашей послевоенной нищете и убогости, убивавшей её последнюю молодость. И по мне, её единственному сыну, который окончил в прошлом году десятилетку, но не был допущен к вступительным экзаменам ни в один вуз. Процедура везде была уныло однообразной. Стоило лицу, принимавшему бумаги абитуриентов, дойти до графы "родители", как лицо лица неизменно приобретало выражение бесконечной скуки (некоторые даже зевали), чтение анкеты прекращалось, и мне давали понять…
И теперь мама сквозь слёзы радовалась, и надеялась, и говорила, что всё-всё изменится, должно измениться, не может не измениться, раз Его не будет… И врачей отпустят! …Их действительно освободили через месяц, но не всех. Одного или двух, всё-таки, успели замучить на допросах…
А Шопен терзал уши трауром, а Левитан срывался на истерику:
"…бессмертное имя всегда будет жить в сердцах!.."
И в это время в дверь постучали.
На пороге стоял в надорванном своём тулупе, треухе, сдвинутом на затылок, раздолбанных валенках в галошах, с кнутом в руке Говорухин Иван.
Иван служил кучером в "гэпэере", то есть государственном племенном рассаднике. Рассадник этот находился в недалёком пригородном селе, а руководил рассадником наш дальний родственник дядя Сеня. По профессии своей дядя Сеня был, как он сам представлялся, "зоотэхник". Он разводил в своём "гэпэере" некую удивительно тонкорунную и длинношерстную породу овец, к тому же весьма приспособленную к нашему суровому климату. Каким-то чудом дяде Сене удалось сохранить несколько элитных экземпляров этой породы во времена военной голодухи, послевоенной разрухи, и теперь с их помощью он развивал свою бурную евгеническую деятельность.
По делам своих копытных дядя Сеня часто приезжал в город: летом на дрожках, зимой на санях, неизменно ведомых кучером Иваном. Прибыв в город, дядя Сеня обычно отправлял Ивана с лошадью к нам на постой, а сам пользовался трамваем. Вот и сегодня Иван явился, чтобы подождать у нас хозяина, погреться да напоить-накормить лошадь.
История Ивана такова. До войны работал он тоже кучером в какой-то сельской конторе. Однажды, зимой 1937 года, вёз Иван в город районное начальство. Начальство по случаю мороза поддало. Языки развязались, и всю дорогу слушал Иван за спиной соблазнительные разговоры на актуальные темы: кого уже посадили, кого пока нет, а кого непременно скоро посадят. Уж и пути оставалось всего ничего, но перед самым Чернавским мостом у въезда в город не вытерпел Иван, не сдержал пагубного своего любопытства, обернулся да и спросил: "А Сталина ещё не посадили?"
Седоки разом протрезвели и примолкли. А когда прибыли на место, попросили Ивана подождать немного у подъезда, не отлучаться. Он подождал и через полчаса за ним пришли уже совсем другие люди.
Вернулся Иван в свою Новую Усмань ровно через десять лет. Мать умерла с голоду, братья погибли на фронте, сёстры куда-то сгинули, хату продали. Жить негде, работать не берут, - как увидят зэковскую ксиву, сторонятся словно чумного. Совсем заплошал Иван: наступала полная дистрофия. Одни глаза чёрные цыганские остались.
Тут-то и улыбнулась ему судьба в лице нашего доброго дяди Сени. Взял его дядя Сеня кучером в свой рассадник и находился с тех пор Иван неотлучно при лошадях, там и жил в конюшне. Работал с усердием, не пил, лошадей любил, хозяина - спасителя боготворил. И при этом отличался редкой молчаливостью. Что ему ни скажи, он лишь улыбается своим чёрным ртом-ямой: почти не осталось зубов после воркутинской цинги да вохровских сапог.
За эту нелюбовь к устному общению и прозвали деревенские остряки Ивана Говорухиным. А подлинной его фамилии никто не помнил.
…И вот теперь стоял Говорухин Иван в дверях нашей кухни, с кнутовищем в руках, с галош его натекала мутная лужица. Разбойничьи цыганские глаза вперились в меня немым страшным вопросом, рот - чёрная яма приоткрыт, а спросить не смеет…
Потому что один раз уже спросил…
Я взял Ивана за руку и провёл его - в тулупе, в валенках с галошами, с кнутовищем - в комнату, к репродуктору. А там очередной раз взрыдывает Левитан:
"…с чувством великой скорби извещают…перестало биться сердце великого вождя и учителя…"
Услышал Иван эти слова, снял шапку, грохнулся на колени, перекрестился и воскликнул, да так громко, как никогда мы от него не слышали:
"Есть же Ты, Господи всемогущий, и Ты, Иисус Христос, и Ты, Пресвятая Богородица! Услышали молитвы наши, прибрали изверга-кровопийцу!"
И бил Иван земные поклоны, и осенял себя крёстным знамением, обратясь к красному углу, где и иконы-то не было, а висел чёрный конус-репродуктор, извергавший всенародную скорбь и марши Шопена.
Происходило всё это за три года до ХХ съезда. Тёмный, полуграмотный, замордованный мужик точно знал, где корень зла и кто есть кто. Он проявил такой уровень политического сознания, до которого миллионы его сограждан смогли дорасти, лишь послушав "закрытый" доклад Хрущёва, а ещё больше миллионов ни черта не осознало до сих пор и, предаваясь сладостной ностальгии по сталинской плётке, засовывают фотографии любимого вождя за ветровые стёкла своих "Жигулей".
…Когда вас сзади огреют по голове, вы, если ещё живы, обернётесь и задумаетесь, кто, откуда и, главное, за что вас ударил. Так неужели для того, чтобы задуматься, надо каждому непременно получить по голове?

Эрнест Аметистов.

Вернуться к алфавитному указателю
Вернуться к тематическому указателю