Вернуться к алфавитному указателю
Вернуться к тематическому указателю

Аметистов не ушел.

Сентябрь год назад выдался таким же погожим, как и нынешний. Под приветливыми лучами солнца мы стояли у провала. У ямы, в которую вот-вот должны были опустить гроб с телом дорогого для нас человека.
Казалось, лично мне, во всяком случае, что из жизни безвозвратно вырван огромный кусок в сорок пять лет. Сорок пять лет самой, пожалуй, дорогой для меня дружбы. Нет, разумеется, произносились слова, приличествующие скорбному случаю, в частности, о памяти, которую мы сохраним до последнего вздоха, о деле усопшего, которое будет продолжено.
И вот, спустя год, сознаёшь, что все сказанное тогда не оказалось словесными побрякушками. Понимаешь, что иначе быть не могло,- не того человека мы хоронили.
Признаюсь, просьба вспомнить о друге на страницах газеты поставила меня в известное затруднение не от недостатка, а от избытка сведений. И я решил ограничиться тремя фрагментами из жизни Эрнеста Михайловича Аметистова.

1. Дело комсомольца Л.

1957 год. Многим людям моего поколения он вспоминается так, словно все мы ходили под хмельком. Спиртное, однако, здесь не причем, хотя ни я, ни мои сокурсники монашеским поведением не отличались. Кружило голову иное: полуправда, сказанная Хрущевым с трибуны XX съезда КПСС, и приближающийся Московский фестиваль молодежи.
До чего же наивны были мы тогда! Мерещилось, вот-вот, и рухнут стопудовые запреты тоталитаризма. Появились и обнадеживающие симптомы: разрешили и даже рекомендовали (подумать только!) вступать в переписку со сверстниками из зарубежных стран. Конечно же (упаси Бог!), не с жителями мрачного царства капитала. С собратьями из лагеря мира и демократии. Словом, многие впали в эйфорию. А эйфория в условиях дефицита демократии - состояние рискованное. Наш с Эриком Аметистовым сокурсник Л. в письме разоткровенничался с обитателем самого западного барака социалистического лагеря, парнем из приснопамятной ГДР, а тот оказался сметливым ученым старших братьев: взял да и переслал письмецо в ЦК ВЛКСМ. Смотрите, мол, что пишет ваш комсомолец. Сегодня над взглядами этого комсомольца в равной мере посмеялись бы, как противники, так и сторонники социалистической формации. Но в нашем комсомольском штабе смеяться не любили. Отсутствие чувства юмора было профессиональной составной функционера. Можно было представить состояние высшего должностного лица комсомола (а письмо попало к нему на стол), когда он читал нижеследующее: "Лично мне ближе югославский путь развития социализма плюс анархизм".
Сегодня эта фраза, если ее сопоставить с нынешними сербскими реалиями вызывает оторопь, вызвала она и оторопь и у тамошних комсомольских вожаков. Оторопь, мгновенно переросшую в "гнев праведный". Резолюция (а в том, что она была, мне не так давно признался бывший член факультетского комсомольского бюро) обрекала Л. на комсомольское, а стало быть, и студенческое, небытие. К стыду за мое поколение, должен признать, что большинству соучеников мера сия показалась крутой, но справедливой: крамола должна быть выжжена, как ни жаль ее носителя. Однако не все поддались коммунистической педагогике. Как было мало, не более десятка, тех, кто отважился заступиться за Л. Позже нас обвинили во многом, в том числе, создании антисоциалистической организации. А ведь, смею заверить, никаких оргсобраний, никаких выборов лидера мы не проводили, да и выступали мы на том комсомольском собрании с разных позиций. Я, к примеру, понимая, что оппонентов ни в чем не переубедить, говорил, что Л. написал злополучную фразу по недомыслию.
- Он ведь ни Кропоткина, ни Карделя (титовского идеолога) не читал, - жалостливо тянул я с трибуны, - Да и не за капитализм человек ведь выступает.
И вот слово берет Эрик.
- О чем мы тут спорим? Причем тут социализм, капитализм или еще что-то? Дело не в политике, дело в моральных оценках случившегося. Скверно читать чужие письма. Скверно внимать наушнику.
Это была "бомба". У наших мини функционеров лица вытянулись. А самое отрадное - значительная часть аудитории, похоже, по иному взглянула и на событие, и на самих себя. Во всяком случае, выступления, клеймящие Л., стали чередоваться со словами в его защиту. Голосовали ногами: счетчики совсем запутались в лесе рук. Когда же сторонники выговора (на полное оправдание Л. мы рассчитывать не могли) и исключения разошлись по сторонам большой аудитории на Моховой, выяснилось, что наша взяла с перевесом в 2 голоса. А ведь комсомольские вожаки аж дискантом пели.
На другой день, однако, дискант сменился генеральским рыком. Демократический централизм предстал перед нами во всей красе. Комсомольское бюро, дезавуировав решение собрания, единогласно вышибло Л. из комсомола. Соответствующий приказ ректора не замедлил. И тут же, почти не отдышавшись, наши оппоненты взялись за нас. Все делалось в соответствии с тогдашними политическими правилами. Появилось и было мгновенно размножено и приклеено почти к каждому дверному косяку письмо за подписью прочти двадцати сокурсников, требующее сурово покарать "защитничков". Ряд подписантов потом подходили ко мне и украдкой пожимали руку. Их руки, все как одна, мне показались липкими. Пожаловался на это Эрику.
- Помой руки. А лучше, вообще им не подавай.
Мы лидера, напомню, не выбирали, но наши противники (отдаю должное их проницательности) безошибочно вычислили его. Ведь именно Эрик Аметистов нанес им удар в самое незащищенное место, именно он заставил морально скрюченных людей полураспрямиться, именно благодаря ему репутация наших местных вожаков была основательно подмочена в глазах вышестоящих боссов.
Сегодня, я понимаю, что только чудо сохранило нас тогда в комсомоле. Чудо в виде приближающегося фестиваля и завершившегося массовыми чистками, произошедшего незадолго до того скандала на факультете журналистики, которому наши "мудрецы" также хотели придать политическую окраску, хотя студенты абсолютно аполитично протестовали против несовершенства учебных программ. Второй скандал в одном Университете, видимо, кое-кому наверху показался избыточным. А ведь мы теперь уже, надо признать, по-настоящему ведомые Аметистовым, отнюдь не корчились в покаяниях. Не сделали мы этого и тогда, когда Л. (теперь будет понятно, почему я не расшифровал его фамилию) по сути предал нас. Нет, и он не бил себя кулаком в грудь. Но когда понял, что все потеряно, встал в красивую позу, вот-де я какой принципиальный, наврал с три короба о том, что мы якобы уговаривали его каяться. А гонителям нашим только этого и подавай. "Политическая сходка", "двурушники" и многое другое в том же роде - вот, что нам пришлось выслушать.
Мы же для себя лишний раз наглядно уяснили, что настучать на товарища и отречься от него - высшее проявление коммунистической морали, а заступиться за товарища - грубое попрание этой морали.
Эрик же Аметистов в нашем разговоре, состоявшемся за 10 дней до его кончины, полушутя, полусерьезно заметил, что дело Л. стало для него первым практическим опытом правозащиты.
- Но ведь Л.-то оказался, как говориться не на высоте… - заметил я.
- А разве в нем дело? Дело-то в нас.

2. Забвению не подлежит

О правозащитной деятельности Э.Аметистова, о его работе в первые "перестроечные" годы в обществе "Мемориал" сказано и написано немало, поэтому буду кратким. Видная правозащитница Л.М.Алексеева в интервью, данном мне, сказала, что когда вернулась из вынужденной эмиграции на родину, ее крайне обрадовало, что правозащитная деятельность обрела юридическую четкость и выверенность. И это она напрямую связывает с тем, что в движение это и в частности, в общество "Мемориал" пришел Аметистов и стал одной из видных фигур.
Сожалею, что для многих, читавших и слышавших выступления Аметистова на тему защиты прав человека и реабилитации жертв политических репрессий, за кадром остались его чувства и переживания. А ведь Эрнест Михайлович пропускал через себя, через свое сердце каждую искалеченную сталинизмом судьбу. Во время разговора с глазу на глаз, касаясь темы репрессий, он становился на редкость неторопливым. Похоже, каждая фраза давалась этому великолепно владеющему устной и письменной речью человеку с неимоверным трудом. Он не просто рассуждал. Анализировал, непрерывно анализировал истоки главной беды нашего отечества. Сокрушался о забывчивости нашего населения, создающей невиданный простор для всякого рода спекуляций. Как-то говорю ему:
- Неужели ты всерьез думаешь, что найдется дурак, искренне поверивший тому же Зюганову, что у нас, мол, и политических репрессий, по сути, не было?
- Ну, дураки-то сыщутся всегда. Но ты забываешь о том, что большая часть нашего нынешнего населения не жила в то страшное время, что антикоммунизм правозащитников не аллергия на красный цвет, что коммунизм и правозащита изначально несовместимы.
И вот что досадно: для значительной части демократической печати тема сталинизма и Гулага как будто отработана. И это в то время, когда пропагандистская активность всякого рода чикиных и прохановых неимоверно возросла. Досадно, что политические отморозки украли у нас прекрасное слово "память". А ведь именно дефицит памяти это то, на что ныне уповают красно-коричневые.
Надо сказать, что сам Эрнест Михайлович стремился использовать любую трибуну, в том числе печатную и электронную, чтобы будоражить эту память. Когда мы с О.Н. Зименковой-Аметистовой перебирали печатные выступления Эрнеста Михайловича, то мне невольно пришла в голову мысль: а ведь, если все это собрать и снабдить предисловием, получится прекрасное публицистическое напоминание о сталинском лихолетье.
В отношении деяний генералиссимуса он был бескомпромиссен. Как-то ему прислали на рецензию рукопись пьесы, в которой Сталин, хотя и был выведен злодеем, но утверждалось, что оппозиционеры и в самом деле готовили против него заговор, завершившийся неудачей. И тут Эрика, переворошившего не одно политическое дело и прекрасно знавшего, как было все на самом деле, человека, сочетавшего веселый нрав с выдержкой, прорвало:
- Но зачем же так врать?! - гневно прокричал он мне в телефонную трубку, словно автором пьесы был я.- Я, конечно, знаю, что среди тех, кто пал от рук главного палача и его приспешников, не мало таких, у кого у самих руки по локоть в крови, но зачем же к реальным грехам людей приплюсовывать мнимые прегрешения? Главное преступление их как раз в том-то и состояло, что они до конца оставались верными вождю и учителю. Нет, правда о сталинизме страшнее любой лжи.

Октябрь 93-го. Особое мнение

- Аметистов!
Он оглянулся. Их было человек 10 в полувоенной форме. Видимо из той военизированной накипи, что хлынула в те октябрьские дни со всех концов не только Росси, но и бывшего СССР. Эти, судя по всему, были из батальона "Днестр". И, конечно же, встреча с ними не сулила ничего хорошего человеку, решительно отмежевавшемуся от поспешного и противоправного решения Конституционного Суда в поддержку мятежного парламента. А отступать он не привык. Помогло то, что он, профессионально чувствовав аудиторию и, зная, как с ней работать (многие, знающие Аметистова, удивятся) выдал мощный заряд ненормативной лексики. Подействовало. Свора, вяло отругиваясь, отступила.
Все-таки, до чего же коротка у нас память. То и дело слышишь от людей, вроде и не глупых: расстрел парламента, и так до бесконечности… И при этом забывают, что из парламентариев никто и царапину не получил. Что жертвами в основном стали вооруженные боевики и зеваки, которых, кстати, косили пули боевиков.
Мы забываем, как на проспекте Мира макашовцы вытряхивали из автобусов женщин и стариков, разворачивая машины в сторону Останкино. Забываем об автомобильном таране телестудии, забываем, наконец, о защищавшем студию мальчишке-солдате, которому оторвало голову осколком снаряда, выпущенного из гранатомета.
Кстати, как-то услышав от кого-то из неумеренных патриотов сетования о гибели тех, кто пришел в тот вечер к Останкино, якобы с мирными намерениями, Эрнест сказал: "Я бы хотел, чтобы он повторил это перед матерью того солдата".
Много позже, присутствуя на пресс-конференции в Конституционном суде, я оказался рядом с нашим добрым товарищем по юрфаку, профессором Лазаревым. Услышав упоминание об особом мнении, мы весело переглянулись: любимый жанр нашего Эрика.
А дело-то каждый раз оказывалось нешуточным. Вот еще до событий 93-го года КС принимает, мягко говоря, непродуманное решение, способное взорвать отношения между федеральным центром и крупнейшей республикой. У Аметистова хватило подлинно государственного ума предугадать и изложить в особом мнении последствия, к которым может привести выполнение этого решения. При этом он, разумеется, не ограничился прагматической стороной этого дела, юридический анализ был как всегда убедителен и четок. Тот редкий случай, когда приходится радоваться тому, чему в принципе стоит огорчаться: неотработанности механизма выполнений вердиктов КС. В республике на упомянутое решение глазом не моргнули, а до ковровых, точечных и иных того же рода методов убеждения, наши красно-лампасные мыслители еще не додумались.
Но вернемся в октябрь 93-го. На этот раз особое мнение судьи Конституционного Суда Аметистова затрагивает кардинальные моменты будущего страны. И в то же время документ поражает своим спокойствием. Как всегда приводятся убедительные по сути юридические контраргументы. Решение КС незаконно хотя бы потому, что оно направлено против еще не принятого документа, а является политической реакцией на политическое же заявление о намерениях, что председатель суда и один из его членов, активно участвовавшие в политизированной сходке оппозиции, лишили себя права быть судьями при рассмотрении данного вопроса. И вот что удивительно (а может быть не столь удивительно): как в давнем студенческом деле Л., особую ярость у оппонентов Аметистова вызывали напрочь лишенные политической окраски его доводы. В том давнем случае он апеллировал к нормам морали, а в 93-ем году - к юридическим нормам. И стал одной из самых ненавистных фигур для тех, кто мечтал отбросить нас на десятилетия назад. Замечу, что на этот раз от нашего Эрика потребовалось не только гражданское, но и просто человеческое мужество. И оно не покинуло его.
Опять солнечный сентябрь. Мы снова там же, где и год назад. Над могилой, стараниями жены Эрнеста Михайловича и друзей, воздвигнут памятник - крест. Но не менее значимый памятник и то обстоятельство, что круг друзей Аметистова не сузился, более того, мы за это время лучше узнали друг друга, прониклись еще большим взаимоуважением.
И еще один памятник, воздвигнутый усилиями коллег и друзей - Фонд Аметистова - центр защиты прав человека (теория и практика). Задачей своей Фонд ставит широкое распространение знаний о правах человека.
Именно об этом мечтал Эрнест Михайлович. Аметистов не ушел. Думаю, что он не уйдет и тогда, когда этот мир покинет последний из знавших его лично. Об этом уж позаботимся мы. Непременно позаботимся.
Сентябрь 1999 года.

Ю.М.Некрасов,
Член Попечительского Совета
Фонда Аметистова

Вернуться к алфавитному указателю
Вернуться к тематическому указателю