Вернуться к алфавитному указателю
Вернуться к тематическому указателю
Эрнест Михайлович Аметистов
"Октябрьские воспоминания"
(Магнитофонная запись, приводится в сокращении)
Я, Эрнест Аметистов, делаю эти записи, может быть, для того чтобы на их основе написать какие-то мемуары, если доведется это сделать, а, может быть, для того, чтобы те, кто будут писать историю этих дней, могли их использовать для своей работы. Хочу говорить только о том, чему был сам свидетелем, очевидцем, и в чем сам участвовал. Ну, и также, может быть, как я понимал те или иные события, их причины, их ход и их последствия.
Итак, сегодня 3 октября 1994 года. Ровно год с того страшного дня, 3 октября 1993 года, который мог стать и последним днем моей собственной жизни, и первым днем очень страшных событий в России, событий, которые тоже могли закончиться ее гибелью.
С чего же все началось? Начинать надо, наверное, с декабря, а, может быть, и раньше, с 1992 года. Может быть, надо начинать с августовских дней 1991 года, об этом я еще подумаю. Но сейчас о событиях, которые непосредственно предшествовали октябрьской трагедии.
Итак, к 21 сентября 1993 года атмосфера каждый день становилась все более и более напряженной. Циркулировали самые противоречивые слухи. Но, впрочем, одним из самых повторяемых был слух или версия о том, что Президент, Борис Николаевич Ельцин, собирается принять свое фатальное решение, о котором, кстати говоря, он предупреждал еще в конце лета. 21 сентября эти слухи усилились. Видимо, была то ли преднамеренная, то ли непреднамеренная утечка информации, во всяком случае, где-то уже к концу рабочего дня в Конституционном Суде я от нескольких людей слышал, что сегодня должен выступить Президент со своей речью. По этому поводу мне также звонили. И где-то в 6 часов вечера перед тем, как я собирался уходить с работы, раздался звонок от Сергея Александровича Филатова. Он сказал мне, что очень просит меня зайти на Старую площадь в кабинет Шумейко Владимира Филипповича, куда он сам, Филатов, должен приехать, и нам необходимо встретиться. Я зашел к Тамаре Морщаковой с намерением сказать ей об этом. Но потом решил все-таки не говорить. Неизвестно, что, собственно говоря, предполагалось услышать. И, наверное, не стоило расширять круг тех, кто должен был знать об этом заранее. Я пришел на Старую площадь, зашел к Шумейко, он принял меня очень хорошо, был очень весел и жизнерадостен. И буквально через несколько минут приехал Сергей Александрович. Мы сели за стол. И Сергей Александрович Филатов сказал мне: "Эрнест Михайлович, сегодня Президент должен огласить свой указ о роспуске Парламента, о прекращении его деятельности, о поэтапной конституционной реформе". "Я, - сказал Филатов, - не хочу посвящать вас во все подробности речи Президента и указа, о котором он будет говорить. Но я хотел бы рассказать об одном только пункте этого указа: Президент намерен среди прочих органов власти приостановить деятельность Конституционного Суда, прекратить деятельность Конституционного Суда. Что вы думаете по этому поводу?". Я подумал несколько секунд и сказал: "Знаете, Сергей Александрович, мне кажется, надо найти другую форму. Я прекрасно понимаю, почему Президент хочет это сделать, и, вероятно, он прав, учитывая какую роль уже мои коллеги сыграли до этого вообще в развитии событий. Но мне представляется, что вот так поступать с Конституционным Судом, это недальновидно и немудро. Нужно найти некую иную форму, более мягкую, вероятно". В разговор вмешался Шумейко, который поддержал мою точку зрения. Мы поговорили несколько минут и решили предложить Президенту следующую формулу: Президент предлагает Конституционному Суду впредь до принятия новой Конституции приостановить заседания по рассмотрению дел. Таким образом, прямого запрета не было. Тут же при мне Филатов стал звонить Президенту, достаточно быстро дозвонился, они обсудили этот вопрос, и, как я понял, Борис Николаевич согласился с предложенной формулировкой, которая потом и попала в Указ. Впрочем, в своих воспоминаниях Борис Николаевич несколько иначе истолковывает или описывает эту проблему; он не упоминает о том, что решение было принято буквально за час до его выступления и не упоминает ни коем образом ни Филатова, ни меня в этой связи, а пишет о том, что было решено Конституционный Суд все-таки оставить. Но это, собственно говоря, особого значения не имеет.
Итак, поправка была внесена, мы продолжали сидеть, обсуждать предстоящие события. Надо сказать, что Филатов был очень взволнован, было видно, что он пережил, вероятно, много очень тяжелых дней прежде, чем было принято вот это решение. И вот здесь где-то примерно за полтора часа или час до 8-ми, в восемь состоялось выступление Президента, в кабинет Шумейко вошли, а скорее даже ворвались, вбежали четыре человека. Это был Сергей Адамович Ковалев, это был Степашин, это был Рябов, и это был Починок. Они был невероятно возбуждены и взволнованы. Они прибыли прямо с заседания Президиума Верховного Совета. Перебивая друг друга, они стали говорить о том, что нужно сделать все, чтобы остановить Президента, чтобы предотвратить его выступление. "Потому что, - говорили они, - сейчас на Президиуме Хасбулатов окончательно дискредитировал себя и фактически восстановил против себя подавляющее большинство Президиума". В частности, разговор шел о том, предпримет ли Президент то, чего он него ждали или нет. Эти четверо говорили о том, что, если сейчас Президент отменит свое решение, то тем самым он просто посадит в лужу Хасбулатова, тем самым подтвердятся все точки зрения, которые высказывались его противниками в Президиуме Верховного Совета, Хасбулатов будет окончательно посрамлен, и можно будет избавиться от него вполне мирным путем. То есть мысль их сводилась к тому, что ни в коем случае нельзя, чтобы оправдались все те предположения и обвинения Хасбулатова, с которыми он выступал сейчас на Президиуме, но еще и до этого. Надо сказать, что вообще состояние этих четырех было близко к панике. Я помню, как Степашин воскликнул: "Нас же за ноги повесят! Что они делают! Нас же будут вешать за ноги!". Во всей вот этой нашей компании мне больше всего понравилось поведение Шумейко. Он сидел за своим столом и ухмылялся, похихикивал, он был совершенно спокоен. Он мне тогда очень понравился, это был, знаете, такой настоящий мужчина, мужик. В критической ситуации он не выказывал, по крайней мере, я не знаю, что он там чувствовал внутри, но он не выказывал ни малейшего страха, ни малейшей паники, он сидел и посмеивался.
Тем не менее, было принято решение, с которым согласился и Филатов, хотя Филатов вел себя достойно, но, тем не менее, он согласился с тем, что необходимо все-таки связаться с Президентом, еще раз и попытаться отговорить его от выступления. Стали звонить Президенту. Помощник сказал, что Президент не может сейчас откликнуться, потому что он уехал к себе в резиденцию на дачу. Тогда было принято решение поехать тут же в Кремль, непосредственно в приемную Президента, и, может быть, оттуда с помощью его помощников все-таки разыскать Борис Николаевича или связаться с ним и переговорить. Все вот эти пришедшие стали уговаривать меня тоже принять участие в этом разговоре. Не могу сказать, что я испытывал большое желание это делать. Но поскольку там были такие люди как Филатов, Ковалев, которых я очень хорошо знал и до этого и искренне уважал, и продолжаю уважать, я согласился на это, и мы поехали в Кремль, вернее, бросились в Кремль, потому что оставалось уже меньше часа.
Мы пришли в приемную Президента. Кто-то из помощников нас там встретил. И с его помощью мы стали пытаться дозвониться до Президента, но безуспешно. При этом его помощник передал все фамилии пришедших, говорил о том, что они очень хотят переговорить по телефону с Президентом, но, тем не менее, в этом было отказано, я сейчас не помню, под каким предлогом, по-моему, без всякого предлога. Но вот там, именно там, в приемной Президента мы и услышали фатальную речь Бориса Николаевича. Речь, надо сказать, была очень сильной. Выступал он очень мужественно и убедительно, и решительно. От его выступления веяло уверенностью и силой. Ну, и когда эта речь закончилась, все мы разошлись. Это четверо, а они ведь все была депутатами Верховного Совета, снова поехали в Верховный Совет. А я отправился домой.
Дома была Оля, жена моя, и мы решили выйти погулять на улицу и обсудить все то, что происходило, происходит и должно произойти, в основном из соображений, так сказать, конспиративных, потому что никакой уверенности, что нас могли дома подслушать у меня не было, да и нет до сих пор. Ну, вот гуляли мы с Ольгой по Пресне часа полтора, наверное, и, в общем, помню, что в общих чертах мы, пожалуй, даже предсказали все, что будет. А в общих чертах - это значит, что, вероятно, мирно все это не закончится, что, несомненно, соберется Конституционный Суд, вынесет как 20 марта точно также свое решение не в пользу Президента, решение это будет использовано для отрешения от должности Президента, для импичмента, и, следовательно, по-видимому, Руцкой, Вице-президент, провозгласит себя действующим Президентом, и наступит то, чего мы все больше всего опасались, т.е. раскол, раскол в высших сферах власти - два Президента, раскол в армии - два главнокомандующих, - и все это мирно закончится, вряд ли, может.
Гуляя вокруг нашего дома, я решил все-таки позвонить еще раз Сергею Александровичу Филатову, ибо, честно говоря, сердце за него у меня болело, он очень сильно переживал все то, что происходило, было видно, что, можно сказать, по живому резало все это. Я позвонил ему на дачу, было уже где-то одиннадцатый час или где-то около одиннадцати, и услышал, как трубку сняла его жена, Галина Николаевна, и я услышал, что она плачет. И вот таким всхлипывающим, рыдающим голосом она пообещала его мне позвать, он подошел к телефону. Я сказал: "Сергей Александрович, как вы держитесь?" "Да ничего, - говорит, - пытаюсь держаться, надо держаться". Я говорю: "Надо держаться. Давайте все-таки будем вместе. Решение принято. Назад хода нет". Он спросил, что слышно о заседании Конституционного Суда, о котором было только что объявлено по радио, что оно должно состояться. Я, поскольку мы были вне дома, даже не знал об этом, хотя предполагал, что сегодня Зорькин всех созовет. Ну, и после этого, после того, как он мне это сообщил, мы подумали с Ольгой участвовать мне или не участвовать, я решил, что участвовать все-таки надо, потому что это может быть неправильно истолковано, как трусость. И я поехал в Суд.
Я приехал туда, когда уже почти все собрались в Малом зале. Зорькин был, как всегда, внутренне скован, как это диктовалось его образам, он уже, видимо, долго работал над этим имеджом. Немногословен. Он заявил о том, что произошло это событие, которое ожидалось, и что мы должны в соответствии со статьей 74 Закона, т.е. по собственной инициативе, рассмотреть вопрос о неконституционных действиях Президента. В отличие от 20 марта, когда у нас даже не было документа, который мы должны были рассматривать, на этот раз перед каждым из судей лежал текст обращения и указа Президента. Ну и, Зорькин хотел тут же моментально начать заседание. Я, Витрук, Тамара Георгиевна, кто-то еще заявили: "Извините, нам хотя бы прочесть надо. Мы только со слуха это все знаем. Мы должны поработать, мы должны выяснить, что, собственно говоря, было сделано и сказано". Ну и, с большой неохотой Зорькин объявил перерыв всего на всего на полчаса. За полчаса мы должны были проработать этот текст, вчитаться в него и затем прийти и принять решение.
Действительно, через полчаса мы собрались, началось обсуждение. Кто-то что-то говорил. Все это, впрочем, отмечено в стенограмме заседания, и я не буду это сейчас пересказывать, все это уже опубликовано. Но у меня самого в отличие от 20 марта, когда я был, пожалуй, более активен, в этот раз было чувство, что просто нет смысла расточать свои самые дорогие, редкостные слова ради всей этой команды, как бы не сказать хуже. Ибо, решение уже было предопределено, уговорить их было невозможно. Единственное, что я сделал, я сказал также как и 20 марта, что нарушается процедура и что необходимо как минимум встретиться с Президентом, необходимо переговорить с ним. Но это предложение тут же было отвергнуто. Очень много и убедительно говорила Тамара. Очень много и убедительно говорил Кононов. А мне оставалось лишь подтвердить все то, что они говорили, и высказаться по поводу двух статей Конституции, на основании которых Суд предполагал объявить действия Президента неконституционными. Все это также отмечено в протоколе. Я просто сказал, что ни та, ни другая статья не позволяет нам рассматривать этот вопрос, потому что статья 121 (6) вообще не предусматривает участие Конституционного Суда в этой процедуре, а статься 121 (10) для того, чтобы мы могли рассматривать этот вопрос в рамках данной статьи, требует, причем, непременно, требует специального обращения Парламента, а такого обращения не было. Таким образом, мы просто юридически не имели права заниматься этим вопросом. Ну, естественно, на мои слова вообще никто не обратил внимания из них. И очень быстро началось голосование. Голосование проводилось дважды. Как следует из протокола, оно просто было сфальсифицировано, потому что большинства голосов не было набрано. Ну, и на этом заседание закончилось где-то за полночь, глубоко уже. Как всегда, внизу ждали журналисты, как всегда, был ажиотаж. Но, в общем, решение было предопределено.
Когда заседание было закончено, Зорькин тут же рванул в Белый Дом. По пути, я сам это слышал, он стал уговаривать всех нас ехать за ним с тем, чтобы присутствовать при объявлении вердикта. Он обратился с этим предложением даже к тем, кто голосовал против, т.е. ко мне, к Тамаре, к Витруку, к Кононову. При этом он аргументировал, что туда, в Белый Дом, уже идут войска КГБ, и оттуда начнется подавление незаконного режима Президента Ельцина. Если вы хотите спасти свою шкуру, нужно быть там. Мы, конечно, отказались даже близко туда приближаться, и разъехались по домам. Вот так закончился этот день.
Последствия его хорошо известны, поэтому я не буду о них говорить. Но вот об одном нюансе сказать надо, потому что он может ускользнуть от внимания исследователей. Я имею ввиду судьбу вот тех четырех депутатов, которые пытались остановить Президента. Буквально через несколько дней или там недель все четверо получили весьма высокие назначения в Администрации Президента: Ковалев стал Председателем Комиссии по правам человека; Рябов - Председателем Центральной Избирательной Комиссии; Степашин возглавил Федеральную службу контрразведки; а Починок получил весьма высокий пост в Правительстве и стал заниматься экономической реформой. Надо сказать, что для меня такой поворот событий и новые назначения этих четырех депутатов были, пожалуй, неожиданными. Ну, вдумаемся в то, что произошло. Ведь все четверо пытались остановить Президента в его намерениях, как, впрочем, и мы с Филатовым, которые тоже участвовали в этом предприятии. Ну, и, несомненно, я уверен в этом, Президенту было доложено, кто именно пытался с ним связаться, и что они собирались ему предложить. И, тем не менее, вот эти народные депутаты были сразу же назначены на очень высокие посты. Вероятно, тот факт, что они, во-первых, совершенно искренне пытались предупредить Президента об опасности того курса, который он выбрал, и, во-вторых, все четверо очень быстро после этого события покинули Верховный Совет, сняли с себя депутатские полномочия и полностью перешли на сторону Президента. И вот вероятно, эти факты, их искреннее желание помочь Президенту, собственно говоря, были правильно поняты Борисом Николаевичем. Так что, мне представляется, что факт этот весьма интересен для будущего, для историков и вносит некоторые дополнительные штрихи в образ нашего Президента.
Для меня же эта история имела неожиданное продолжение. Когда через пару дней после этого я и еще трое судей заявили о том, что мы отказываемся участвовать в заседаниях Суда, поскольку они носят явно выраженный политических характер, зорькинская команда стала искать предлоги, на каком основании приостановить наши полномочия. И вот Рудкин, который к тому времени узнал о том, что я вот участвовал в этой акции, чтобы остановить действия Президента, предложил такую интересную формулировку: "Приостановить полномочия Аметистова как судьи за двуличное поведение". А двуличное поведение заключалось в том, что я, с одной стороны, как бы участвовал в том, что пытался Президента остановить, а с другой, голосовал против общего решения, которое было принято на нашем заседании.
Итак, сразу после того, как заседание Конституционного Суда закончилось ночью с 21 на 22 сентября, господин Зорькин, как я уже сказал, бросился в Белый Дом к своим дружкам Хасбулатову и Руцкому и торжественно зачитал с трибуны решение Конституционного Суда, которое признавало действия Президента неконституционными и достаточными для отрешения от должности аж по двум статьям Конституции. Впрочем, вот "белодомоские сидельцы" отстранили Президента еще до вынесения решения Конституционного Суда. И тут же назначили исполняющим обязанности, а потому он стал писать себя просто как Президент, Руцкого. А решение Конституционного Суда было размножено в тысячах экземпляров, распространялось в толпе вокруг Белого Дома и стало правовым основанием для всего последующего действа, завершившегося трагедией 3 и 4 октября. Поэтому, конечно, вина и доля участия Конституционного Суда во всей этой истории чрезвычайно велика. Те, кто поддержал Зорькина, фактически создали правовую основу: сначала для противостояния между Белым Домом и Кремлем, а затем - для вооруженного мятежа. Так вот, тогда, как уже сказал, по-моему, той же ночью было принято несколько диких, безумных решений в Белом Доме. Одно из них, например, состояло во введении смертной казни за неподчинение приказам вот этого нового Правительства и нового Президента, за нарушение конституционного строя. Автором этого "замечательного" нововведения был никто иной, как Бабурин, который всячески его отстаивал, комментировал. И это несмотря на то, что этот господин считает себя юристом и, наверняка, знал, что постановление такого рода является глубоко неконституционным, потому что Конституция запрещала введение смертной казни за любые преступления, кроме умышленного убийства. Вот это решение должно было бы быть тоже рассмотрено Конституционным Судом, но Зорькин сделал все от него зависящее, чтобы избежать этого, саботировать рассмотрение белодомских решений у нас. Он, наверняка, рассчитывал на то, что скоро это все кончится, и можно будет свести счеты на, так называемом, законном основании.
23 сентября пролилась первая кровь. Белодомоские бандюги во главе с Тереховым совершили нападение на штаб СНГ, были убиты два человека, милиционера. И стало ясно, что далее, конечно, терпеть этот очаг бандитизма, эту малину в центре Москвы просто уже невозможно, потому что это становится просто опасным для людей. Именно с этого дня начались попытки изолировать Белый Дом. Началось оцепление, а затем использование колючей проволоки.
24 сентября утром было созвано совещание судей. Мы на него явились. Кто-то, уже точно не помню, то ли Зорькин, то ли Лучин заявил о том, что надо бы Суду все-таки предпринимать меры по какому-то установлению контактов миротворческого характера между Хасбулатовым, Руцким и Президентом. Я в ответ на это сказал: "Если до сих пор я еще предвидел и мог допустить какие-то посреднические функции с этой публикой, то после сегодняшней ночи, когда пролилась кровь невинных людей, я не вижу совершенно никаких возможностей вступать с ними в контакт и считаю, что этот очаг опасности и гражданской войны должен быть всеми силами подавлен и нейтрализован". После истерических криков ряда судей о том, что "Да, кровь пролилась и еще прольется. Преступник-Президент должен быть наказан" все стало ясно. Ну, после подобных заявлений, которые, кстати говоря, поддержали остальные сторонники Зорькина, мне там, в общем-то, делать было нечего, ко мне присоединилась Тамара, затем - Кононов и Витрук, и мы заявили: "Ни в каких совещаниях, заседаниях Конституционного Суда участвовать мы не будем до тех пор, пока они будут носить политический характер". И заявили, что приходить больше не будем.
Кстати, во время этого заседания я увидел рядом с одним из судей "Правду", последний номер как раз за это число, 24 сентября, в котором было помещено интервью. И интервью это сводилось к следующему. В общем-то, Витрук, Аметистов и остальные начиная с марта открыто поддерживают Президента. Они, конечно, все это делали не просто так, а скажем, прямо, по указке ЦРУ и прочих иностранных нехороших шпионских центров. И уже совершенно ясно, что, например, семинар, посвященный конституционным судам и организованный в начале сентября в Москве с помощью Чикагской школой конституционного права и других организаций, это тоже одно из звеньев в цепи заговора, в котором активно участвовали вот эти судьи - Аметистов и компания. Ну, и насколько я понимаю, это уже готовилась база, что-то вроде юридической базы, она готовилась для принятия соответствующих шагов. Так что, я думаю, что если бы все это произошло иначе, и я бы еще остался жив, то, несомненно, они бы начали меня обвинять уже вот по этой схеме, как "агента империализма". В общем, все в лучших традициях наших прежних времен.
И вот после этого дня мы фактически прекратили участвовать в совещаниях и заседаниях Суда. А Зорькин мотался как угорелый между Белым Домом и Судом, всячески рекламируя свой так называемый "нулевой вариант", который он предложил в качестве отступного: "Вот если Президент возьмет обратно свой Указ № 1400, то Белый Дом отменит все свои постановления". При этом он говорил: "И тогда и Конституционный Суд тоже пересмотрит свое постановление". Что тоже было абсолютно диким заявлением, потому что полностью противоречило нашему же закону. То есть если постановление было принято, потом вошло в законную силу, то какие же основания отменить его? На каком основании, собственно говоря? То есть это уже была сплошная политики, правосудием здесь просто и не пахло.
В ответ на наше заявление о том, что мы не будем участвовать в заседании, Зорькин и компания провели, как они заявили, в один день, в течение одного дня три заседания. Заседаниями они называли свои собрания, на которых и кворума-то не было. Поговорили пять минут, сочли это заседанием, один раз, второй раз, третий раз, т.е. фальсификация была полнейшая. И вот после этих трех заседаний они приостановили наши полномочия на основании соответствующей статьи действовавшего тогда Закона: так как на заседаниях нас не было, то были приостановлены наши полномочия. Ко мне попала в руки курьезная бумажка: первоначальный проект приостановления полномочий судьи Аметистова. Оказывается, составлял эту бумажку не кто иной как Рудкин, который узнал о том, что вот я вместе с четверыми депутатами в тот самый достопамятный вечер 21 сентября пытался встретиться с Ельциным и якобы попробовать его отговорить от принятия этого указа. Значит, Рудкин предложил такую формулировку: "За двуличное поведение, которое выразилось в том, что он, с одной стороны, пытался остановить Президента и предотвратить его неконституционные действий, а затем, несмотря на это, голосовал за решение Суда о неконституционности действий Президента". Он, счел это двуличным поведением, и в связи с этим он предлагал приостановить мои полномочия. Ну, в виду полной дикости этой формулировки, она все-таки не была принята, и у нас полномочия были приостановлены в связи с тем, что мы не участвовали в трех заседаниях.
События вокруг Белого Дома продолжали нагнетаться. Через несколько дней он весь уже блокирован, как нам казалось в то время. Вокруг цепей милиционеров и ОМОНА собирались толпы сторонников, пытались прорываться туда, обратно. И к этому времени меня пригласили поучаствовать в заседаниях нечто вроде штаба было создано под руководством Красавченко, на котором решались самые актуальные вопросы, связанные с критической ситуацией. Там были кроме Красавченко, Ковалев Сергей Адамович, был там Лившиц, будущий советник Президента по экономике, еще несколько человек. И там, в общем-то, обсуждались все эти вопросы, связанные с блокированием Белого Дома и с контролем над ввозом оружия туда, над проникновением людей. И, как будто бы, судя по заявлениям, которые делались на этих совещаниях, как будто там было все в порядке. И контроль, действительно, был. Но как в то время как-то раз мне позвонила Даша Сильванская, журналистка, которая, по-моему, работала на польском радио в то время, дочка тоже известной журналистки Марины Павловой- Сильванской, и сказала мне, что она точно знает от своих коллег-журналистов, что они спокойненько пробираются туда, в Белый Дом, несмотря на всю эту блокаду, по подземным коммуникациям ходят туда и обратно, и, несомненно, с ними ходят и другие; есть контакты, и есть возможность проносить оружие туда и все что угодно. Я после этого связался с Красавченко через его помощника и попросил передать ему, что имеются вот такие факты, и желательно как-то за этим проследить. Так ли на самом деле блокада является блокадой? Мне было сказано, что это будет обязательно сделано. Я позвонил еще раз, опять же с Красавченко не удалось связаться, помощник сказал, что он довел до сведения и что все в порядке. Но как потом выяснялось, что не все в порядке было, и, действительно, такие коммуникации существовали и, несомненно, использовались и для подхода новых сторонников Хасбулатова и Руцкого, и для подвоза оружия.
Приближался конец сентября. Я находился в состоянии довольно беспокойном, как и все мы вокруг, хотелось что-то делать, потому что хотелось активно во всем этом участвовать. Я позвонил Шахраю и сказал: "Сергей Михайлович, я сейчас без дела нахожусь и был бы рад чем угодно быть полезен. Не могли бы вы использовать меня в каких-то юридических целях, документы подготавливать". И буквально через несколько часов он мне позвонил и сказал: "Эрнест Михайлович, если вы не возражаете, надо слетать в Санкт-Петербург. Там будет совещание представителей регионов и надо там будет поприсутствовать". Я согласился. Тем более что он сказал мне, что от Конституционного Суда туда посылается Лучин. И тут уж я решил, что мне непременно туда надо ехать. Поэтому я с удовольствием согласился. И на следующее утро мы с Шахраем вылетели на самолете в Санкт-Петербург. Там нас в аэропорту встретил Собчак, еще довольно много людей из городской администрации. Интересно, что среди встречавших был и известный артист Хазанов, который, судя по всему, был в хороших дружеских отношениях с Шахраем. Нас быстренько по пустынному городу, дело было в воскресенье, привезли на Каменный Остров в совершенно роскошный особняк, и я увидел, что там уже довольно много народа толчется в фойе. Как я понял, это представители регионов. Тогда собралось 40 с лишним регионов. Председательствовал Беляев, председатель питерского исполкома в то время. И также очень активно участвовал Собчак. Из известных фигур были Иллюмжинов, несколько депутатов из Белого Дома. Так вот, насколько я понимаю, цель этого собрания состояла в том, что представители регионов почувствовали, что им показалось, что пришло их время, что есть возможность, пока центральные власти вцепились друг другу в горло, у них есть возможность ухватить свое и попробовать усилить собственную власть и, может быть, даже как-то на этой ситуации возглавить страну. И повод был такой, что, в общем, надо спасать сейчас положение. Я бы не сказал, что это целиком было направлено против Президента. Пожалуй, они занимали такую нейтральную позицию: "Чума на оба ваши дома". Вот так вот. Регионам сейчас необходимо спасти ситуацию.
Лучин туда прибыл после меня - он ехал поездом, и был совершенно потрясен, увидев меня там и, в общем, воздерживался от выступлений. В конце заседания он сказал несколько слов, после чего я выступил и все поставил на свои мест в отношении того, что происходило в Конституционном Суде, и как рассматривали наше меньшинство, как мы рассматривали данную ситуацию. Я, фактически, выразил свое особое мнением там, что, в общем, большинством было воспринято нормально, почти не было там никаких реплик и возражений. В тот же день мы вернулись в Москву.
Прошло еще несколько дней. Атмосфера начала явно все более и более становиться напряженной. И где-то уже примерно 2 октября я стал чувствовать, что в самом Суде становится уже не очень безопасно по нескольким признакам, в частности, по отношению охраны ко мне, я стал это чувствовать. Например, в один из дней, когда Зорькин созвал представителей дипкорпуса и что-то им вещал по поводу своего "нулевого варианта", я попытался пройти на эту встречу, но был остановлен зорькинской охраной в весьма грубой форме, я был просто не допущен. В общем, я стал чувствовать, что, по-видимому, есть какие-то инструкции на мой счет тоже. Поэтому я решил в Суде в ближайшие дни не появляться.
3 октября я ехал мимо Калининского проспекта и обнаружил, что он перекрыт, что движение на нем перекрыто. Я спросил у милиции, что происходит, почему движение перекрыто. "Да там, - говорят, - демонстранты прошли к Мэрии". А я знал, что красно-коричневая публика под руководством Ампилова и прочих бесновалась уже день или два в районе Смоленской площади, и ни - как не подозревал, что они прорвались к Мэрии. Я проехал сначала с Юрой по Калининскому проспекту примерно до середины, а затем прошел пешком. И увидел, когда пересек Садовое кольцо, что стоит толпа на уровне СЭВа. Несколько тысяч человек плотной стеной стоит, обращенная к Мэрии, бывшему зданию СЭВа, откуда доносятся крики, выстрелы, пальба, стрельба. Я, не совсем понимая, что произошло, подошел и спросил у кого-то, кто стоял в этой толпе: "Что произошло?" Какая-то тетка обернулась и сказала: "Ура, ура! Мы победили! Ельцину - конец! У нас революция произошла!" Я, с трудом осознавая происходящее, стоял, и в это время один или два человека повернулись ко мне, и кто-то из них заорал: "А! Тут Аметистов! Сейчас мы тебя прикончим! Ты предатель! Ты поддерживаешь Президента! Сейчас тебе конец придет!" Я смотрю, они стали меня так окружать. Все больше и больше людей стало оборачиваться с криками: "Аметистов, Аметистов! Сейчас мы тебе дадим!" Я почувствовал себя странно в этой обстановке: яркое солнце, только что я шел по Калининскому проспекту, народ гуляет, рестораны работают, а здесь, вижу я, что конец мне приходит. Первое, что я решил тогда, - ни в коем случае не бежать. Во-первых, стыдно, потому что они меня поймают, и это будет большая радость для них, да и потом какой-то инстинкт сработал как с собакой, ведь от собаки нельзя бежать. Я стал потихоньку пятиться назад, используя все свои самые углубленные знания в ненормативной лексике. Это, видимо, их несколько обескуражило. А суть моего разговора сводилась к следующему: "Что вы наделали! Так вас, и так вас, и так! Вы же себя приговорили. Вас же завтра не будет никого. Вы это понимаете или нет?" Но они в ответ стали кричать: "Ничего, сейчас тебя не будет! А потому уже там посмотрим, в каком смысле". После чего я повернулся к ним спиной и пошел назад по Калининскому проспекту. Я пошел таким же точно шагом, нормальным, обычным шагом, как я шел туда. И почувствовал, что они идут за мной, правда, не бегут, не догоняют, но идут. Я почувствовал, что кто-то кинул мне в спину камнем или комком земли. Я полез в карман, снял с предохранителя пистолет и решил: "Что делать? Если сейчас меня кто-то из них схватит, выпущу всю обойму, а там будь, что будет, в конце концов, если уж так пришла моя пора". И в это время со стороны Мэрии опять раздался какой-то всплеск или залп. Вероятно, эта опять возобновившаяся стрельба меня и спасла, потому что преследователи мои обратили свое внимание к тому, что происходило у Мэрии, и они оставили меня в покое. Короче говоря, когда я уже подошел к Садовому кольцу, я обернулся и увидел, что за мной уже никого нет, никто меня не преследует. Я вернулся в машину. Шофер Юра спросил: "Что это вы такой бледный?" "Да так ничего, в общем, ничего особенного". Сел я в машину и почувствовал, что у меня вся рубашка мокрая. Вот так вот начались события этого дня.
К тому времени, как я был там, Мэрия была уже захвачена, а может быть, там шел захват. После этого вся эта публика бросилась, как известно, в Останкино, брать Останкино.
Через какое-то время, когда я был дома, позвонила моя первая жена, мать дочки Оли, Изабелла, и сказала мне такую вещь, что у нее на работе распространялись некие расстрельные списки, где я фигурировал на одном из почетных мест. Ну вот все это вместе привело меня к мысли, что нужно как-то обеспечить безопасность, если не свою собственную, то своих родных и близких. Я вспомнил о том, что хорошая моя приятельница Агнешка Мадзяк - Мишевска из Польского посольства, с которой мы дружили с конца 80-х годов, с 1988 года, когда мы познакомились в Варшаве во время нашего первого визита "новых русских" к "Польской солидарности", и с тех пор продолжалась наша дружба с ней и с ее коллегами, так вот Агнешка как-то говорила мне, что в своей квартире она уже давно рассчитала все квадратные метры по числу своих московских друзей, если что случится. И тут пришла мне в голову мысль, что, может быть, как раз оно самое уже и случилось, что, наверное, следует все-таки подумать о безопасности своих близких.
Я позвонил Агнешке и сказал, что вот, мол, так и так, вот это произошло. Она сказала: "Тут же давай привози ко мне всех, приезжайте". Я послал машину в Усово, где находились Ольга и мама. Они вскоре приехали. И вместе с ними мы явились к Агнешке. После всего этого я решил идти в город. Сидеть здесь в квартире со всеми вместе у меня, конечно, сил не было. Я должен был что-то делать. И я решил пробираться в Кремль, потому что я понимал, что, вероятно, там что-то должно происходить. Обстановочка была уникальной. Шли передачи все время о том, что демонстранты штурмуют Останкино, что идет стрельба, что практически никакой охраны там нет, милиция исчезла. Хуже всего, конечно, стало, когда появилась надпись о том, что первый канал Останкино не работает, потому что мятежники ворвались в студию. Ситуация была, конечно, близкой к катастрофе. Но в это время я решил, что дома никак сидеть нельзя, надо идти. Начались вопли, рыдания, дамы не желали меня отпускать. Но, в конце концов, отпустили на условии, что Оля пойдет со мной. Мы пошли в город. Шли мы пешком. Стемнело уже. На улицах никого нет. Милиции нет, только у посольств стояли одинокие милиционеры. Дошли мы таким образом от Большой Грузинской, где мы было расположено здание, где мы у Агнешки пребывали, дошли мы пешком до Никитских Ворот и пытались перейти бульвар. И в это время из кустов выскочили два каких-то типа в черном с автоматом и с пулеметом и стали орать: "Документы! Документы! Стой! Ни с места!" Мы поняли, что это явно "не наши", и рванули назад на Малую Грузинскую и ушли от них. Потом пытались еще пару раз перейти бульвар, везде стояли эти вооруженные "черные люди". Потом я выяснил, что это были как раз приднестровцы, которые пытались взять ИТАР ТАСС, что им, в общем, не удалось.
Мы снова вернулись назад, и в это время выступил Гайдар, который призвал всех идти к Моссовету. И уж тут я никак дома сидеть не мог, и снова Ольга пошла со мной. Мы прошли на Тверскую. На Тверской уже была совсем другая ситуация. Там было много людей с трехцветными российскими флагами. Я понял, что это "свои". И мы пошли к Моссовету. У Моссовета было несколько десятков тысяч людей, была толпа. Строились баррикады. Вокруг Моссовета стояла цепь молодых ребят, они никого не пропускали. Я встретил несколько знакомых: редактора "Курантов", Леву Пономарева, я видел, как он отдавал какие-то приказания. Ну, и стал раздумывать, а потом стал задавать вопросы тем, кого встречал: "Что, собственно, будет? Ведь здесь много людей, и все они без оружия, и никакие баррикады не помогут, если с Останкино вся эта банда, вооруженная банда ринется сюда: на Тверскую, на Моссовет, на Кремль. И что будет? Надо же как-то людей готовить и надо вооружать". На что я получил уклончивый ответ, типа того, что не беспокойся, если нужно будет, предпримем все меры и людей вооружим. Но уже достаточно позже я узнал, что Гайдар подготовил действительно около тысячи автоматов, которые бы и раздали. В основном там были ребята из "живого кольца" со времен первого путча, защитники Белого Дома в августе 1991 года. Они умели обращаться с оружием, и им бы это оружие было бы роздано, если бы сюда двинулись мятежники.
Потолкавшись там на площади перед Моссоветом, мы решили все-таки подойти к Кремлю, потому что я перед этим созвонился с Филатовым, и он сказал: "Приходите, поможете нас здесь". Мы подошли, это был уже первый час ночи, к Кремлевским воротам со стороны Манежа. Была полнейшая тишина, никого там не было. Стояла охрана. На стене, на этом мостике, который соединял башню с воротами, мы увидели пулеметчиков. Тут к нам подошел Сергей Пархоменко, корреспондент газеты "Сегодня", который уже, оказывается, побывал и в Кремле, и в Белом Доме, и в Останкино, - он везде был. И вместе с нами он прошел внутрь Кремля. Там мы увидели на площади, напротив Царь-пушки и Царь-колокола президентский вертолет, один или два, сейчас уже не помню. Как раз перед нами подъехали несколько автобусов, из которых вышли очень хорошо экипированные вооруженные люди, десантники, по-видимому, или спецназ, которые прошли в здание Дворца Съездов. А мы пошли в кабинет к Филатову. Там было много людей: был Полторанин, был Бурбулис, был Миша Федотов. Находились они все в довольно таком веселом настроении. И когда я стал расспрашивать, что происходит, они сказали, что ничего, все в порядке, уже Останкино отбито или, по крайней мере, защищено, там уже есть кому защищать, и надо готовить указ о чрезвычайном положении. Вот этим, собственно говоря, я и занимался вместе с Батуриным. Мы готовили этот указ, и течение всей ночи слушали радио и смотрели телевидение. По телевидению выступали десятки людей. Все они говорили о том, что происходило. Многие из них вели крайне странно, особенно такие как Саша Политковский, Любимов и компания, которые вообще предложили всем москвичам ложиться спать, а утром посмотрим, что там будет. Изумительно выступила Лия Ахеджакова, которая призвала людей не спать ни в коем случае, потому что идет фашизм на нашу землю, идет смерть на нашу землю. Выступал Гайдар, по-моему, еще раз. Выступало, в общем, много всякого народа. Вот мы смотрели эти выступления, слушали радио и готовили документы завтрашнего дня.
Где-то к утру, часов в 6, стало окончательно ясно, что, во-первых, попытка взять Останкино провалилась, они отбиты оттуда, и, во-вторых, что принято решение, наконец, подавить всю эту сволочь и штурмовать Белый Дом. И вот где-то около 7 часов утра мы вышли из Кремля, я, Оля и Гарик Резник, адвокат, вместе с нами. Мы прошли через пустынную Красную Площадь, где около Спасских Ворот и Исторического Музея тоже были построены баррикады, сидели ребята, дымили какие-то костры, пели песенки, солнце вставало такое яркое над Москвой, погода хорошая тогда была. Мы сели в метро, метро работало нормально, спокойно. Доехали до нашей остановки, вышли оттуда и пешком опять-таки дошли до дома Агнешки, где была мама и кот. Поднялись к Агнешке. Я понял, что ситуация изменилась или должна измениться. И вот когда мы поднялись к Агнешке, в это время и начался штурм Белого Дома. А окна у нее выходят прямо на Белый Дом не со стороны набережной, а с противоположной стороны. Мы услышали, как началась стрельба, увидели, как поднялись клубы дыма, и одновременно началась трансляция по телевидению, которую вела CNN. И так в течение всего дня мы смотрели то на экран телевизора, то с балкона на то, что происходило вокруг и в самом Белом Доме. Передать все это очень трудно словами, это совершенно кошмарные воспоминания. Все это продолжалось целый день с какими-то непонятными паузами, когда казалось, что штурм ослабевает, когда танки приходили и уходили. Но, в конце концов, где-то около 5 часов вечера мы увидели, как, наконец, из Белого Дома выходят толпы людей с поднятыми руками, сдаются, и на этом все закончилось. Вот так этот день прошел, вот так этот день закончился. Мы легли спать, а на следующее утро ушли от Агнешки и перешли к нам на Красную Пресню. Вот, пожалуй, самые острые, самые тяжелые воспоминания из всего того, что происходило.
5 октября я приехал в Суд. Никого не было видно, ни Зорькина, ни остальных. Некоторые 4-го вечером вывозили свои семьи из Усова. То есть, конечно, ситуация была великолепная: 3-го я вывозил семью из Усова, а 4-то вечером, когда стало ясно, что мятеж подавлен, из Усова выезжали в спешном порядке сторонники Зорькина. Они полагали, что их будут преследовать так, как могли преследовать меня и мою семью. Вот уровень этих людей и моральный, и интеллектуальный.
Через полтора года после всего, что было, меня спросили на одной международной конференции: "Слушайте, а чем вы рисковали, вот если бы вас тогда схватили?" Жизнью, как минимум свободой. А чем рисковали Зорькин и компания? Да, ничем они не рисковали. Они даже не потеряли свои места в Суде. Вот эта разница между двумя полярными силами. Так называемым прогнившим режимом Ельцина, который оскорбляют и поливают грязью со всех сторон совершенно безнаказанно, и который дал себе зарок: ни в коем случае не прибегать к большевистским методам, ни в коем случае не прибегать к насилию, отказаться от революции. Чем это все оборачивается, мы знаем прекрасно, издержек масса. Сам по себе принцип святой, для России уже исчерпаны все ресурсы для насилия, больше нельзя ни капли крови проливать. И другая сторона: вся эта сволочь, зюгановско-ампиловско-руцкая- хасбулатовская. Ведь даже один тот факт, что они издали этот расстрельный указ, говорил о том, что готовилась так называемая правовая база для большой, большой крови, для погрома не только общемосковского, но и общероссийского. До сих пор есть очень многих странных людей, людей, которых я считал всегда, держал за демократов за интеллектуально развитых людей, вот они сейчас всеми силами во всех средствах массовой информации поливают грязью, как могут имидж существующей власти, подрывают его, делают все, чтобы, не дай Бог, не заподозрили никого из них в поддержке Президента. Особенно это относится к журналистам многих так называемых демократических и независимых изданий. Что они хотят, в конечном счете? Неужели они не понимают, что уровень нестабильности в стране настолько велик еще, что, к сожалению, еще не пришло время нюансов между хорошими демократами и плохими демократами, между более хорошими и менее хорошими. Пока что дилемма остается прежней: либо достигнутый уровень прав и свобод, как бы не был ущербен этот уровень, сколько бы не было ошибок наделано и еще будет сделано. Так вот выбор между этим режимом, который дает нам дышать и жить, и режимом, который принесет смерть, кровь, голод войну. Вот, к сожалению, дилемма. Я не могу понять, как они этого не понимают. Это же очевидно. И именно октябрь показал нам, наглядно показал, что нас ожидает, если придет та сторона.
Но вернемся вновь к октябрю. 7 октября был издан Указ Президента, в котором полностью приостанавливалась деятельность Конституционного Суда, хотя судьи сохраняли свой статус. Судьям поручалось подготовить новый проект закона о Суде, соответствующий новой Конституции, и, фактически, деятельность Суда замораживалась. Примерно в эти же дни начался мучительный процесс отстранения Зорькина от власти. Первым этот вопрос об отставки Зорькина поставил я на заседании без всякой какой-либо подпорки или без какой-либо инсинуации со стороны. Я считал, что это совершенно необходимо сделать. В этот же день начались долгие консультации и переговоры с Зорькиным. К нему ходили один за одним судьи, одни его уговаривали держаться до конца, другие как Олейник, Рудкин, все-таки уговаривали уйти в отставку. В этот же день появится в Суде Сергей Александрович Филатов. Мы сидели с ним в кабинете у Витрука, и он поставил вопрос так, что надо объяснить этому типу, что против него возбуждается уголовное дело по целому ряду оснований, прежде всего за фальсификацию результатов голосования, которое он проводил 21 сентября, а также за незаконное содержание оружия в Суде, за хозяйственные злоупотребления, либо он уходит в отставку. Я вообще, откровенно говоря, не был согласен с постановкой вопроса таким образом. Если за Зорькиным действительной что-то числилось по уголовной части. А так опять пошла торговля. Зорькин вел себя позорнейшим образом. Он все время откладывал свое решение, он ссылался на то, что у него болит сердце, на то, что он плохо себя чувствует. Вокруг него бегали жена и дочь и еще какие-то родственники. Все это выглядело крайне постыдно. Он вел себя как баба, не по-мужски. Вместо того, чтобы взять и хлопнуть дверью, он держался всеми силами, руками, ногами цеплялся за этот самый пост, за это кресло. Наконец, на следующий день ему вручили заявление об отставке. Но, к сожалению, не удалось совсем от него избавиться, а лишь только сместить его с поста Председателя. Не удалось избавиться и от тех, кто его тогда поддержал. И я уверен, что это нам еще и еще откликнется и аукнется. И я, и Тамара, и Кононов предлагали тогда сразу после этих октябрьских событий, всем судьям, как я говорил во многих своих выступлениях, взявшись за руки, сдвоенными рядами уйти в коллективную отставку. Мы обязаны были сделать это. Но я не сомневался, что это не будет поддержано со стороны Зорькина и компании. Но самое интересное, что это не получило поддержки со стороны Президента. Имел я разговоры и с Филатовым и с другими людьми, и мне говорилось о том, что это было бы слишком, что и так наделано много шагов, которые вызвали такие тяжкие последствия, но придется, все-таки, примириться, потому что остается прежний состав Конституционного Суда. Я считаю, что это была ошибка, и еще много придется от этого претерпеть, потому что все они остались с Суде, и никто из них ничему не научился и ничего не забыл. И при очередном кризисе это, несомненно, будет ясно всем.
Где-то в середине ноября я уехал в Соединенные Штаты, оттуда в Германию и провел за границей в общей сложности полтора месяца и вернулся в Москву уже в конце декабря. Вот так закончился этот самый год, год "черного октября".
Вернуться к алфавитному указателю
Вернуться к тематическому указателю
